Художник сгреб со стола листы с эскизами. Дурацкая была затея. И не в его вкусе – с чего это он стал таким добрым? Остановить эту сбрендившую компанию, рванувшую в никуда – а зачем? Ну да, сейчас им кажется, что он струсил. И правда – струсил. Потому что память хорошая, потому что решается помнить горькое. А как забудешь, когда выкинуть,сжечь последнее письмо друга нет сил. А вот прессу сжег – хороший костер вышел, чуть квартиру не запалил. Но не сгорел яд сарказма, которым встретили ту простую добрую сказку, выношенную с любовью, до филигранной тонкости отделанную талантливым другом. И чтобы забыть недоуменные пожатия плеч и обиду на лицах зрителей, друг выпил пять упаковок таблеток. Художник не мог до сих пор отделаться от навязчивого дурацкого вопроса – как он их пил? По одной, с каждой следующей радуясь грядущему освобождению, или всей горстью, махом? А от другого вопроса отделаться удалось – почему не приняли этой сказки люди, почему почли себя обиженными, почему столько яду вылили в рецензиях ? Он спрашивал и спрашивал, даже пошел для этого по форумам Интернета, и ему отвечали и отвечали. И все оказалось довольно просто - люди сочли ее обидной. Обиделись по-разному. Кто понял ее как непрошенное нравоучение, кто как сладкое вранье, рассчитанное на идиотов, а кто как издевку – так не бывает, и грех манить несбыточным. Но смотреть на добро как на готовую данность, оказалось им так же неприятно, как пихать в себя приторное пирожное, набивши желудок грубой пищей реальной жизни. Впрочем, сейчас он, художник, ведет себя глупо – все равно остановить такой порыв невозможно. Каждый имеет право на собственные шишки, а чужие беды никого не учат. А в глубине души художник поймал себя на еле живой еще надежде – вдруг получится. Может быть тогда друг приснится ему не таким, каким он был в последний день своей жизни – серый, еще живой телом, но уже мертвый душой. Может быть художник увидит его молодым и живым. И оживет сам.

<-