Она не почувствовала, как ее рука, затянутая в тугую перчатку раздавила и выпустила круглое зеркальце. Да что там – она не заметила даже, что тонкая кожа перчатки разошлась и под ней, как красногубый рот, на руке открывается глубокий порез. Душа болела куда больше руки, болела, как от удара, нанесенного привычно жесткой и равнодушной рукой. Что, что она надеялась увидеть в крохотной ледяной лужице стекла? Взяв в союзники мрак позднего вечера и обманчивое тепло желтого фонаря, что такого высматривала она в своем отражении, чего не смогла увидеть в ярко освещенной комнате в просторном, кокетливо обрамленном венецианском зеркале, чего не разглядела в темном стекле окна, зря только ознобив руки мрамором подоконника? И за чем вышла в стынь мокрой улицы, отчаянно поверив словам, произнесенным за окном смутно различимым силуэтом, кажется, зрелого мужчины… а может мальчика? …или старика?
Надежда лежала расколотой у ее ног – надежда увидеть то, ради чего стоило снова, а вернее, впервые себя полюбить. Застучали, как усталое сердце, каблуки по асфальту. Легкость ее походки не стала победительной, а по-прежнему была легкостью человека, привыкшего убегать от себя
Жаль, но оглянуться не было сил. Может быть их стоило бы занять у страха, знакомой липкой лентой затягивавшего горло. Может быть оглянувшись, она смогла бы разделить этот страх с застывшим над осколками силуэтом, тем самым, что так небрежно одной фразой выманил ее в ночь.

<-